Ките очень недалек от истины, когда полагает, что чарующий его соловей - тот самый соловей, которого слышала Руфь, "бредущая по чуждому жнивью". Стивенсон поклоняется одной-единственной птице - соловью, пожирателю времени. Шопенгауэр тоже вносит свою лепту - соображение о чистой телесности, в которой живут животные, их неведении смерти и памяти. Он не без улыбки присовокупляет: "Если я скажу вам, что играющий во дворе серый кот - тот самый, который прыгал и проказничал пятьсот лет назад, вы вольны думать обо мне что угодно, но еще большая нелепость полагать, что это какой-то другой кот". И далее: "Удел львов требует львиности, которая во времени предстает как некий бессмертный лев, живущий за счет непрестанно воспроизводящихся индивидов, их рождение и смерть не что иное, как биение пульса этого непреходящего льва". И до того: "Некая бесконечность - --------------------------------------(1) Живущий, Сын Того, Кто Бдит, невероятный метафизический Робинзон из повести Абубекра Ибн Туфейля ест только те плоды и ту рыбу, которых на острове в достатке, всегда памятуя о сохранности вида, о том, что вселенная не должна обеднеть по его вине. предшествовала моему рождению. Так кем же я был тогда? С метафизической точки зрения можно было бы сказать: я - всегда был "я", иными словами, все, кто в то время говорил "я", были мной*. Мне почему-то кажется, что читатель одобрительно отнесется к вечной Львиности, что он испытает какое-то торжественное облегчение перед этим многократно отразившимся в зеркалах времени уникальным Львом. Зато от понятия вечной Человечности я этого не жду, я знаю, что наше "я" ее отвергает, предпочитая бесстрашно распространять ее на чужие "я". Скверно, что Платон предлагает нам еще более недоступные универсальные формы. Такие, как Стельность, или устроившийся на небесах Умопостигаемый Стол, этакий четырехногий архетип, мечта каждого столяра. Начисто отрицать Стельность я, конечно, не могу - без идеального стола нам не добраться до конкретных столов.